Меня зовут Жаканулы Бисен, я родился 30 мая 1933 года. Сегодня я живу в селе Каражар, Байганинского района, Актюбинской области. Мой отец — Жакан Аманов, родился в 1894 году, моя мать — Халипа Аманова, родилась в 1894 году. Мой отец был арестован по обвинению в богатстве. Когда моего отца арестовали, мне было 4 года, а моему брату — 7. Дедушка моего отца, Аман, умер в 1927 году, а моя бабушка умерла 10 марта 1946 года в возрасте 86 лет. Ее звали Бактылы. Она была жива, когда забрала своих детей. Все, что я помню, это как отец гладил меня по лбу. У моего отца было 4 брата. Старший, Кобылаш, умер рано. Затем мой отец Жакан, Абдир, Асан (родился в 1900 году). Мой дед Асан умер в молодом возрасте. У Асана был один сын, Карагул, родившийся в 1931 году. Он умер в 1981 году. У него есть потомки. У Абдира была дочь. Ее зовут Тажен. У нее тоже есть потомки. Таким образом, от моего деда Амана остались только Жакан и Абдир. Оба были подвергнуты преследованиям и уничтожены местными всадниками, которые называли их «сыновьями богача». Младший брат моего отца, Аманов Абдир, родившийся в 1897 году, также был невинно арестован. В ходе расследования были зафиксированы различные ложные показания. Их обвинили в «связи с Троцким» и «богатстве», и обоих приговорили к 10 годам лишения свободы. В 1943 году оба умерли в Красноярском крае. У нас двое детей от нашего отца. Моего брата зовут Артык Жаканулы. Он родился в декабре 1930 года в селе Каражар (тогда Табин, ныне Байганинский район). Мой старший брат Артык умер 12 мая 2012 года в городе Актюбе. Когда я выросла и пришла в себя, я спросила бабушку: «В ноябре 1937 года твоего отца, моего мужа Аманова Жаканда, родившегося в 1894 году, и моего свекра Аманова Абдира, родившегося в 1897 году, забрали. Мы не знаем, почему их арестовали. Зная это, мы были бы катастрофой. Так что мы, восемь человек, остались в двух семьях, беспомощные и беззащитные». Я не знаю, подвергалась ли моя бабушка преследованиям, но когда я была маленькой, я помню, как ела с бабушкой с железной тарелки и железной ложки… «Репутация» «ребенка врага народа» стала препятствием на нашем жизненном пути. Это была осень 1940 года. Пока мы играли в асик с деревенскими детьми, высокий темноволосый мужчина в шляпе из верблюжьей шерсти и с кудрявыми усами повернулся к нам и сказал: «Зачем вы играете в асик с детьми врага народа? Не отпускайте их, они навлекут на вас беду». Слова «ребенок врага народа» заморозили нас, как иней. Мы с братом были измождены, не могли сказать ни слова и ответить, и пришли домой, стоная. Слова нашей матери: «Не плачьте, дети мои, однажды он родится, вы все равно будете гражданами, есть поговорка: «Человек, который не стал жертвой преступления». Те, кого вы носите, ваши дяди и братья тоже побелеют», — казалось, укрепили нашу ослабевшую храбрость и силу. Мы никогда не думали, что он сожжет нас за нашего отца. Однажды, когда я вернулась домой из школы, все в доме плакали. Они окружили дочь моего дяди Абдира, Тажен. Моя мама училась в 6 классе. Поскольку она была дочерью врага народа, ей не разрешили вступить в комсомол. Тогда я до сих пор помню, как бабушка по отцовской линии, Бактыли, подбадривала нас, говоря: «О, мои дети, не плачьте, не плачьте, грязь с белой ткани не отстирается, нужно набраться терпения». Когда я учился в 7 классе, мой классный руководитель составил список учеников, которые собирались вступить в комсомол. Я тоже был в этом списке. Вскоре меня исключили из списка и не разрешили вступить в комсомол… После окончания школы я хотел поступить в юридический факультет. Но меня не приняли, потому что я был «сыном богача». Затем я хотел стать солдатом и поступить в учебное заведение, готовящее солдат. Но и туда меня не пустили… Но я не отстал от своих сверстников и успешно окончил Актюбинский педагогический колледж и отделение казахского языка и литературы А.С. Пушкинский педагогический институт в Уральске. Наша мать приходила и рассказывала об отце и его младшем брате. «Сейчас мы желаем тебе только здоровья. Как только мы забрали отца и брата, нам запретили общаться с самим братом. Мы следовали за Салкинбаем, Оразом и Тореханом, которые нас преследовали, и говорили: «У нас много работы». «Впервые нас изолировали от колхоза», — тихо говорил он, поглядывая на дверь, словно кто-то подслушивал. Хотя он старался не показывать глубокой скорби и горя, это было очевидно по его вздохам и лицу. В марте 1969 года я сказала своей тете (жене Абдира), которую воспитывала как мать: «Мы не знаем, почему наших людей арестовали, живы они или мертвы. Почему бы нам не написать письмо в соответствующие органы и не спросить?» «Какой совет вы бы дали?» — подумала моя тетя. Хотя прошло уже 32 года с тех пор, как она потеряла мужа, моя тетя, которая провела много бессонных дней и ночей и не позволила дому своего мужа рухнуть, подняла голову и сказала: «Я чуть не забыла, Абдир написал свое последнее письмо в месяце кукушки в 1943 году. Он писал, что шел со своим тестем (он имел в виду моего отца, Жакана), не расставаясь с ним. Так как же я могу знать, что произойдет, не зная?» — сказал он. Затем он добавил: «Если пишешь, пиши не от себя, а от меня, чтобы я мог лично разделить слезы тех, кто невинно был заключен в тюрьму. Какие еще силы у меня остались?» 18 апреля 1969 года, на заседании Совета Министров Казахской ССР